ставки на спорт
Блог

facebook group Sport Ukraine предлагает автобиографию Паоло Ди Канио

Присоединяйся к нам https://www.facebook.com/groups/710847682633273/?ref=bookmarks

Глава 1«Посмотрите на этого великолепного, талантливого парня!»

Я родился в 1968 году. 9 июля, если быть точным.   Оглядываясь назад, 68‑й год был насыщенным в Италии и вообще в мире. Наверняка это было будоражащее время для тех, кто тогда жил.   Студенты бунтовали в университетах от Токио до Турина. Париж погрузился в бездействие из–за всеобщей забастовки рабочих. В Праге Александр Дубчек стал первым правителем страны из Восточной Европы, который противостоял Советскому Союзу. За Атлантическим океаном Доктор Мартин Лютер Кинг и Роберт Кеннеди погибли за свои идеи. Правительство США запустило свой первый спутник–шпион, три астронавта «Аполло 8» облетели вокруг луны и запечатлели самый первый снимок восхождения Земли над лунным лимбом. Был изобретен виндсерфинг, а также цветное телевидение. Человек по имени Чарльз Кокерелл создал самый первый транспорт на воздушной подушке, а парень по имени Джеймс Уотсон придумал двойную спираль, на которой базируется современная теория ДНК. Люди соорудили одно из новых чудес света Асуанскую плотину в Египте, а когда поняли, что это грозит затоплением древнему храму Абу — Симбел, то они просто перенесли его выше, камень за камнем.   Все это, втиснутое в двенадцать месяцев, позволяло думать, что все возможно, что человеческий разум способен добиться чего угодно, а человеческие старания могут победить любую неприятность.

Однако в Квартиккьоло, где я родился, это было едва заметно.   Вы можете прожить в Риме всю свою жизнь и никогда не побывать в Квартиккьоло, даже случайно. Вероятно, о нем редко заходит даже беседа. Все потому, что этот район был спланирован и создан с одной целью: приютить людей. Ничего больше, просто гигантская каморка, в которую запихивают людей.   Здесь нет ничего интересного, только ряд жилищных построек, вплотную скученных на южной окраине Рима. Здесь находится бесклассовое общество главным образом потому, что здесь нет богатых людей, нет представителей среднего класса и нет бездомных. Только рабочий класс, аккуратно спрятанный в крошечных квартирах. Постройки выглядят слишком похожими, наверно для того, чтобы разрушить мнение, что the family down the street somehow got lucky and were given a nicer flat. Ничего подобного. Фактически для дополнительного подкрепления идеи похожести, у кого–то в голове завелась блестящая мысль не присваивать имена блокам. Вместо имени блоки имеют номера. Мы были в Settimo Lotto, седьмом блоке, а вокруг нас были другие номера: Quinto Lotto, Decimo Lotto и т. д. Нас определяли по номерам.   Несколькими десятилетиями ранее на это, вероятно, смотрели бы, как на урбанистическую утопию. В 50‑х годах итальянские города наполнялись людьми. Многие покидали сельскую местность в поисках работы. Другие, кто был за границей в течение войны, изведали разные культуры и различные уклады жизни и осознали, что в городах намного больше возможностей, чем в их маленьких деревнях. Добавьте демографический бум — и неожиданно появится серьезная нехватка жилья, благодаря которой и был создан Квартиккьоло. Необходимо было место, в которое можно было бы набить тела, и этот район неплохо справился с таким объемом.   Я знаю, социологи посвятили километры текста вопросам и проблемам в урбанистических постройках. Они говорят об отчуждении, криминале, об отсутствии отдушины и сервиса. Я же могу сказать только о своем опыте. Это было трудным местом для жизни, здесь было легко связаться с плохой компанией, повернуть на неправильный путь наркотиков, криминала и безысходности.   Посторонний человек может видеть разве что семьи рабочего класса, которыми переполнены квартирки, мужчин, вынужденных тратить часы на поездку на низкооплачиваемую работу, детей, которым нечем заняться и проводящих время в цементных дворах или в тусклых видео игротеках.   Все же, когда я вспоминаю, это было замечательным местом, чтобы стать взрослым. У нас многого не было, но я никогда не чувствовал себя обделенным. Больше всего я трепетно вспоминаю о той близости, которая развилась у нас в семье. Не могло быть иначе — мы жили вшестером в односпальной квартире. Это означало, что мы были неразлучны все время. Я был либо во дворе, играя в футбол, либо дома со своей семьей. Они всегда были здесь, и я помогал создавать ту близость, уют, которых я бы не имел, если бы жил в другом месте.   Я был четвертым из четырех братьев. Оглядываясь назад, я не понимаю, как моя мама, Пьерина, справлялась с пятью мужиками Ди Канио, находящимися в доме. Неизбежно она была на проигрышной стороне во всех семейных войнах. Было пятеро нас, и только одна она, но как все интеллигентные женщины, она знала, как управлять нами и гнуть свою линию. Мужчины пропали бы без женщин, подобных моей маме или ее четырем сестрам. Все они впятером жили в Квартиккьоло, разделенные каменными плитами друг от друга. Сестры встречали схожие проблемы, как и моя мама, и преодолевали их без больших усилий.   Антонио, мой старший брат, был моим кумиром в детстве. Он старше меня на девять лет. Он всегда выглядел таким большим и сильным, не было ничего, что могло бы его остановить. Первые пять лет моей жизни мы делили с ним кровать в нашей квартире. Одним из моих ранних воспоминаний является то, когда я просыпался посреди ночи и ощущал его тело. Если мне было холодно, я часто прижимался к нему поближе, чтобы нагреться теплом его тела. Я знал, что здесь я в полной безопасности, что это было счастливейшим, уютнейшим местом в мире.   Вспоминая прошлое, я ощущал себя, пожалуй, слишком безопасно. Когда ты полностью спокоен, расслаблен, иногда ты позволяешь себе просто жить: в каждом смысле слова. Я чувствовал себя настолько довольным с ним, что порой, когда мне надо было идти в туалет, я просто не желал подниматься. Я бы лучше намочил свою кровать.

Уверен, это было какого–то рода психологическим явлением, вызванным сердечной теплотой и безопасностью, которые ощущал я рядом с Антонио. Надо бы спросить у Зигмунда Фрейда. Когда ты в безопаснейшем месте на свете, ты не желаешь покидать его, особенно если надо нащупывать путь в темной, холодной квартире, чтобы пройти в туалет.   Мочиться в постель, кстати, было для меня чем–то, что я делал, пока мне не стало десять или одиннадцать лет. Но странно то, что Антонио никогда не страдал со мной. Как будто, если он понимал меня, знал, что произошло.   Антонио был тем, кто пробудил во мне желание стать футболистом. Он был феноменальным талантом, гордостью Квартиккьоло, и выступал за юношеские команды «Лацио», точно как я девять лет спустя. Мне нравилось наблюдать за его игрой. У него были природное чутье, талант, творчество, видение — все составляющие, необходимые тебе, чтобы преуспеть как футболист. Все, кроме одного: у него не все в порядке было с головой. Его особенности характера часто были несносными для товарищей по команде и тренеров. Он всегда выражал свое мнение и зачастую с минимальной тактичностью. И когда становился раздраженным, он не тренировался так, как следовало бы. На него смотрели, как на неконтролируемую пушку, как на уникальный талант, испорченный непредсказуемым темпераментом.   Звучит знакомо? Позволю себе заметить, что я унаследовал некоторые качества Антонио. Но главное отличие состоит в том, что для меня тренировка и тяжелая работа всегда были клапаном, спускающим пар перед лицом неприятностей. Как и Антонио, я никогда не позволял себе молчать в стороне, никогда не боялся высказывать свое мнение. И я всегда платил по счетам. Но когда что–то шло не так, когда идти становилось тяжело, я просто погружался в свою работу с еще большим упорством. Всегда это было лучшим выходом для моей злости, идеальным стоком для моих эмоций. Я думаю, на длинной дистанции именно это позволило мне приходить в норму раз за разом. Каждая неудача делала меня только сильнее, потому что за этим следовали многие часы тяжелой, интенсивной работы.   Двое других моих братьев, Дино и Джулиано, старше меня на восемь и шесть лет соответственно. Мое отношение к ним было иным. Я любил их, конечно же, но никогда не боготворил. Я смотрел на них как на равных, что естественно приводило к многочисленным конфронтациям. Ничего серьезного, конечно, просто стандартные бытовые ситуации у подрастающих мальчишек, которые проводили целый день буквально один на другом в маленькой комнатушке.   Я был ребенком семьи, изнеженный и избалованный всеми, особенно мамой и Антонио. Когда я вспоминаю, как все складывалось, я понимаю, что был маленьким вредителем, в любом смысле этого слова. Я знал с раннего возраста, что мог избежать неприятностей почти в любой ситуации, и я злоупотреблял своим положением всякий раз, когда мог.   Я обожал заводить драки с Дино и Джулиано. Я мешал им, когда они играли в шашки или когда она смотрели телевидение. Ничего серьезного, лишь слегка раздражал: толкал их или теребил их волосы или мешал, как только мог. В идеальном случае мне удавалось натравить их друг на друга и затем наблюдать за их схваткой. Или же, что бывало намного чаще, они, рассерженные на меня, гонялись за мной по квартире. Когда такое случалось, я всегда бежал к Антонио, со слезами на глазах. Он становился на мою сторону, независимо от причины. Вместе мы могли загнать любого из братьев и побороть его. Как бы то ни было, Антонио был старше и сильнее. Я не особо горжусь этим, просто я был ребенком и, чтобы быть честным, было очень забавно наблюдать, как нарастала их ярость, а потом они прятались, как только я звал Антонио.   Удивительно все же складывается жизнь! Что делает тебя футболистом? У меня и моих братьев те же родители, наверняка те же гены. Я — профессиональный футболист, а Антонио мог им стать, вероятно, даже лучше, чем я. Дино хотелось таковым стать, но у него было мастерства столько же, сколько у манекена. Джулиано никогда даже не помышлял о футболе.   Как для любого мальчишки, футбол был всем для меня. Ничего нового, то же самое у детей повсюду: от трущоб Рио до жилых кварталов Белфаста. Удивительно наблюдать за тем, как детишки гоняют мяч по улице или на маленьком пятачке цемента. Это сцена, которая повторяется повсюду в мире, но имеет устойчивое свойство по отношению к тому, к чему, я верю, может быть привязан каждый, кто любит эту игру.   Я просыпался утром и все, что я хотел сделать, это выйти на улицу и играть в футбол. Это было первым, о чем я думал. В школьные годы я возвращался домой примерно к часу дня, быстро что–то ел и проводил время на улице, пока не стемнеет. Летом я играл намного интенсивнее. Я проводил 8–9 часов вне дома, независимо от погоды.   Кто бы ни строил наши дома, он наверняка думал, что было бы хорошей идеей расположить постройки вокруг этих цементных двориков, может быть 50 футов в длину и 20–25 футов в ширину. Это делалось не для эстетики, отнюдь. Такие постройки имело чисто функциональное назначение: их главная цель заключалась в том, чтобы быть местом для вывешивания белья. Их называли «stenditoi», или «hanging places».   Здесь вешали металлическую веревку для белья, примерно 5–6 футов над землей. Я не сомневаюсь, казалось светлой идеей на тот момент предоставить женщинам место, где они могли бы вывешивать белье. Архитекторы не полагали, что эти пятачки бетона станут идеальными игровыми полями для детей Квартиккьоло. Действительно, мы присвоили себе «stenditoi» и превратили их в собственную версию «Сан Сиро» или «Стадио Олимпико». Ни одна здравомыслящая женщина не рискнула бы вывесить здесь свое нижнее белье или простыню, когда двадцать сверхактивных детишек гоняли вокруг. Это были не идеальные поля, естественно. И не только потому, что ты рисковал порезать ногу и истечь кровью до полусмерти каждый раз, когда падал. Здесь были всевозможные встроенные препятствия: лестницы, канавы, странное дерево, пытающееся повернуться к небу через цемент. Не говоря уже о веревках для белья. Мы были маленькими, поэтому нам было удобно играть под ними, но изредка здесь была веревка, повешенная слишком низко — или потому что она потеряла форму, или потому что какой–нибудь старший парень решил потянуть ее вниз. Тогда это могло стать крайней опасностью, истинной угрозой причинить травму во время нашей беготни. Я не один раз видел в свое время проход, остановленный почти обезглавливанием, и это не было приятным зрелищем.   Я развивал свое мастерство на «stenditoi», а также выучил первые уроки жизни на этих цементных пятачках. Без них я бы не стал ни игроком, ни личностью, каковыми являюсь сегодня.   С технической точки зрения, я не мог не улучшать свои навыки. Любой может остановить подошвой мяч и контролировать его на гладком поле, похожем на прекрасный бильярдный стол. Но там, где играл я, нужно было учиться управлять мячом независимо от того, подпрыгнул ли мяч на щебне или скатился в канаву. Я усвоил дриблинг, научился бегать часами без остановок (у нас не было такого понятия как «вне игры») и проходить сквозь плотные участки (мы играли по одиннадцать игроков с каждой стороны на поляне, которая была бы тесной и для пятерых игроков). Я полагаю, что большая часть моих способностей чуткого контроля и дриблинга зародились на «stenditoi».   Однако, помимо основных футбольных навыков дни, проведенные на «stenditoi», привили мне целую систему ценностей, которые я, возможно, иначе никогда не узнал бы. Вы можете утверждать, что это были ценности улицы — образованием, основывающимся на прочности, на самостоятельности, но, тем не менее, они были решающими для меня.   Поразмыслим об этом. Для большинства детей спорт — это первый раз, когда они сталкиваются с трудностями и препятствиями. До тех пор, пока они не начнут заниматься спортом, они, как правило, изнежены и избалованы своими родителями, и, даже если это не так, они по–прежнему завернуты в семейный кокон — окружены людьми, которые, безусловно, их любят. Как только они выходят во внешний мир, даже если просто играют с другими детьми, они впервые понимают, что не каждый будет с ними сюсюкаться, не для каждого их здоровье является приоритетом номер один. Школа имеет тот же эффект до некоторой степени, но также слишком отличается от спорта, потому что там все еще есть надзор со стороны взрослых.   Но когда ты впервые идешь на улицу или в парк и играешь с другими детьми, ты погружаешься в неконтролируемый мир, центром которого ты не являешься. Здесь нет страховочной сетки. Тебе нужно учиться, как налаживать связь с остальными ребятами, как с ними уживаться, как решать споры, как жить. В моем случае это было даже преувеличено, поскольку я жил в Квартиккьоло — месте, в котором ты неизбежно стремишься вырасти как можно быстрее.   Когда я играл в «stenditoi», я вскоре усвоил, что побеждать — весело и удовлетворительно. Но я не мог побеждать каждый раз, и, когда я проигрывал, я возвращался домой плачущий. Тем не менее, я осознавал, что если я тренировался больше, чем остальные и работал тяжелее, то это увеличивало мои шансы на победу. Чем я, по сути, и занимался.   Возможно, это звучит, как упрощенная психология, популярная сегодня, и, может быть, это так и есть. Но в то время это работало по отношению ко мне. Сопернический дух в этих играх, даже в столь раннем возрасте, заставил меня ненавидеть проигрыши, а лучшим способом избежать этого, было интенсивнее концентрироваться, дабы приложить больше усилий, нежели оппонент. Этот урок сыграл мне хорошую службу, и я пронес его с собой через всю мою жизнь.   Я часто задавался вопросом, тратили ли мы все свое время, играя в футбол под открытым небом, потому что здесь не было ничего другого, чем заняться. У меня вариантов было немного: либо сидеть дома с матерью и смотреть в потолок, либо бегать со своими друзьями, соревнуясь за воображаемый Кубок Мира. Естественно, не было выбора.   Сегодня я не так уверен. Я возвращаюсь назад в Квартиккьоло и по–прежнему изредка вижу детей здесь, но намного меньше, чем раньше. В наши дни дети имеют больше вариантов, ведь есть дюжины телеканалов, и даже рабочая семья может позволить себе компьютер и доступ к Интернету. Муниципалитет Рима построил общественный бассейн в области, транспортные связи улучшились. Есть и другие вещи, которыми можно заняться, может быть, даже лучше.

Я не из тех ностальгирующих, которые завидуют этому. Был бы я доволен, если бы все было так, как я помню? Да, но я также осознаю, что нельзя жить прошлым. Мы все имеем идеальные воспоминания о том, какими были вещи однажды, но важно знать и понимать, что прогресс и перемены являются топливом человеческого развития: и на социальном уровне, и на личном. Конечно же, что–то потеряно, вероятно, дети Квартиккьоло уже не изучают те же уроки, что усвоил я двадцать пять лет назад. Но в то же время, наверняка они изучают другие, более важные вещи. Возможно, для них открыты двери, о существовании которых я не мог даже знать в свое время.   Поскольку я становлюсь старше, я понимаю все больше и больше, что делает нас людьми. Это наша воля делать что–либо. Не имеет значения, что именно, пока это бросает нам вызов и продвигает нас. Я люблю вспоминать о «senditoi», потому что полученный опыт, радость и победы вместе с разбитым носом и счесанными коленями — все это помогло мне развиваться. Это научило меня, что сила воли и тяжелая работа, как правило, равняются успеху. Но даже если ты не преуспеваешь (и я могу подтвердить, что часто у тебя просто может не быть возможности преуспеть), то само стремление к успеху, само это усилие стоит того.   У нас не было многого в плане материального имущества. Мой отец, Игнацио, был строителем. Когда я говорю «строитель», я подразумеваю настоящего строителя, не просто парня, который укладывает кирпич. Для отца конструкторская работа была искусством. Во всем, что он делал, была включена глубокая, непоколебимая гордость. Я смотрю на вещи, которые просят строителей сделать — и восхищаюсь. Их работа включает тщательное планирование, геометрию, сообразительность и прочность. И еще, строители, как и многие другие работники ручного труда, не получают всего того уважения, которое заслуживают.   Человек в костюме сидит за столом в офисе, звонит людям и продает им коммерческие продукты. Он выглядит респектабельно. Напротив, строитель проводит дни, используя свой ум, свои навыки, свои инструменты и голые руки, чтобы построить нечто ощутимое, действующее и зачастую прекрасное. Но для многих он просто парень в каске, который свистит в след женщинам.   Я никогда не думал так. Наверное, благодаря уважению, которое испытывал по отношению к отцовской работе и ручному труду вообще. В конце концов, быть футболистом, значит, тоже заниматься ручным трудом. Существует мнение, что рабочие не используют свой ум. Это далеко от правды. Рабочий ли ты, или футболист, качество твоей работы находится в прямой корреляции с твоим интеллектом и рабочей этикой.   Конечно, было нелегко растить четверых детей на строительскую зарплату. Как я упоминал, наша квартира была простяцкой и тесной. Входишь в дверь и сразу попадаешь в крошечную прихожую. Справа была родительская спальня, сразу за ней — маленькая кухня. Прямо перед ней была наша ванная, настолько маленькая, что даже не имела настоящей двери, только завесу, которая складывалась подобно аккордеону, когда открывали ее. Технический термин для нее — дверь, складывающаяся гармошкой, или двойная дверь. И я предполагал, что в то время это считалось своего рода модным инновационным дизайном.   И если вы шли влево от входной двери, вы попадали прямо в место, предназначенное быть приемной. В действительности, мы там проводили все наше время в квартире. Именно здесь я делил софу с Антонио, пока мне не исполнилось пять лет. Тогда, как Джулиано и Дино спали на двухярусной кровати. Также здесь семья ела, смотрела телевидение и фактически выполняла все домашние обязанности. Было ли тесно? Нет, серьезно. Пространство, особенно личное пространство — это относительное понятие. Кому–то достаточно комнаты, а другие не будут довольны и целым домом. В моем случае, у меня не было ничего, но это не имеет значения. Уединение было чем–то в уме, местом, чтобы предаться мыслям, не более. Если ты хотел удалиться от других и погрузиться в тишину, все, что тебе нужно было сделать, это игнорировать все вокруг и собрать свои мысли.   Но только не в нашем случае. Это было воплощением коммунального проживания, к которому была причастна не только моя семья. Мы жили на первом этаже пятиэтажного жилого дома. Здесь было по две квартиры на каждом этаже, и одна из сестер моей мамы жила напротив нас с ее двумя сыновьями, Эцио и Альваро. Я жил здесь семнадцать лет и почти не помню, чтобы их входная дверь была закрытой. Это было чем–то вроде расширением наших собственных аппартаментов. Мы могли гулять туда и обратно, когда пожелали. Что было у них, было нашим, и наоборот.   Мои кузены, Эцио и Альваро, были словно братьями мне. Я знал, что могу прийти в любое время к ним и найти, чем заняться. У них имелся записывающий плэйер, и мы могли проводить часы за прослушиванием пластинок. Когда нам это наскучивало, мы могли сидеть друг напротив друга и разговаривать, или выйти из комнаты, или смотреть телевизор. Действительно, это не имело значения. Главное, что ты не был никогда одинок и ты был всегда дома.   Наша жилищная ситуация немного улучшилась, когда мне было пять лет. Мой отец обнаружил пустое пространство за стеной в ванной. По сути, это был прямоугольник без окон, наверное, 10 на 12 футов, отделяющий нашу квартиру от соседней. Я никогда не понимал, зачем он было здесь. Это не казалось нужным в плане строительной конструкции и не занимало всего свободного пространства внутри четырех стен.   Мы вшестером теснились в двух комнатах, и идея разобрать стену и добавить еще одну комнату казалась нам очень привлекательной. Поскольку мой отец был строителем, он мог сделать это легко и дешево. Так, работая вечерами и по выходным, он стал потихоньку откалывать куски стены, и когда, наконец, пробил в ней брешь, то обнаружил грязную и темную комнатку, которая, тем не менее, представляла собой дополнительное жизненное пространство для нашей семьи. В свободное время отец привел эту комнату в порядок и вскоре они с моей матерью туда переселились. Дино и Джулиано перебрались жить в спальню родителей, а мы с Антонио остались в гостиной.   Действия моего отца, конечно, являлись незаконными (мы сделали все тихо, не говоря никому ни слова и, естественно, без какого–либо официального разрешения), но он даже не задумывался об этом, ведь никому от этого не было никакого вреда. Теперь у его четверых сыновей появилось достаточно пространства для нормальной жизни, а что могло быть важнее? В подобной ситуации помощи от правительства ждать не приходится, и инициативу нужно брать в свои руки. Когда я был совсем маленький, меня называли «Палокка», что на диалекте означает «Толстяк». Возможно, вы удивитесь, но в детстве я имел проблемы с лишним весом. Я был очень толстым, и, говоря это, я не имею в виду детский жирок. Я был не просто пухленьким, я находился на грани ожирения. Это являлось следствием нарушения работы организма, и очень беспокоило моих родителей. Мои ноги были настолько толстыми, что когда я смотрю на свои старые фотографии, я не могу разглядеть на них свои колени. В то же время, избыточный вес оказывал дополнительную нагрузку на ноги, которые и так были кривыми. Такие ноги, как у меня в детстве, называют икс–образными (коленки расположены ближе друг к другу, чем обычно) в противоположность о-образным (коленки расположены дальше друг от друга, чем обычно). Мне приходилось носить ортопедические ботинки, чтобы выпрямить ноги, и все равно врачи сомневались, что я когда–либо смогу ходить нормально.   Мне прописали усиленные занятия плаванием. Я проводил в бассейне многие часы, плавая туда и обратно, туда и обратно. Сначала я это ненавидел. Хочу напомнить, что мне тогда было шесть или семь лет. Однако через некоторое время я стал получать от этого удовольствие, особенно когда мне приходилось напрягаться все сильнее и сильнее. Наверное, именно тогда я полюбил тренировки. Мне нравилось ставить перед собой цели и достигать их, постоянно подгоняя себя вперед. В раннем возрасте я понял, что я максималист. Если в чем–то я не был лучшим, я заставлял себя возвращаться в начало и проходить все заново раз за разом, пока не делал это лучше всех. Конечно, идеала достичь невозможно, но это и не нужно. Главное — это движение, постоянное движение к совершенству.   Итак, время, проведенное в бассейне, вскоре начало приносить свои плоды. Через шесть месяцев мое тело стало более упругим, лишний жир исчез. Врачи разрешили мне снять те ужасные ортопедические ботинки. Сейчас я смотрю на себя, такого стройного, подтянутого и мускулистого, и не могу поверить, что когда–то был маленьким толстым мальчишкой.   Мне повезло. Никто не смеялся надо мной (а если и смеялся, то я этого не помню). Возможно, это потому, что к восьми годам я уже сбросил вес, а дети не становятся жестокими, пока им не исполняется десять. А, может быть, причиной был Антонио, наводивший страх на любого, кто хотел надо мной поиздеваться.   Так или иначе, оглядываясь назад, я понимаю, что рисковал остаться толстым до конца жизни. Все бы тогда было иначе. Я бы не стал профессиональным футболистом, не познакомился бы с Беттой и у меня бы, наверное, не было сейчас двух прекрасных дочерей. Я смотрю на многих детей, страдающих от лишнего веса, детей, имеющих как физические, так и психологические проблемы, и мне хочется сказать им, что все можно изменить. Нужно лишь сделать над собой усилие и стать другим. У меня это получилось, и у них тоже может получиться.   В девять лет я был счастливым, веселым мальчиком. И моя мама решила обратиться к специалистам, чтобы у меня нашли какой–нибудь талант. Наверное, так делает любая мать в Италии, ведь каждая мать искренне верит, что ее ребенок — самый умный и красивый на свете.   Помните Зорро — знаменитого героя в маске, с саблей в руке скакавшего на лихом коне по Мексике, помогая угнетенным и покоряя женские сердца? Так вот, итальянское телевидение решило снять несколько новых серий фильма о приключениях Зорро, в которых рассказывалось о его раннем детстве. По всему Риму расклеили объявления, где мальчики от восьми до десяти лет приглашались принять участие в пробах на роль юного героя. Это стало главной темой разговоров местного люда. Мама отвела меня в телестудию. Я не знал, что меня ждет, но мне было ужасно интересно оказаться в новой, незнакомой обстановке.   Таких, как я, набралось около тысячи. К плечу каждого был приколот номер, будто мы были коровами на ярмарке. Некоторые дети заметно нервничали, кое–кто плакал, а кто–то сидел с каменным лицом, как у манекена, крепко держась за руки своей мамаши. Нас всех как следует вымыли, подстригли и одели в праздничные костюмы. На мне была новая одежда, против чего я особо не возражал. Мне нравились новехонькие рубашки и брюки. Уже тогда я любил одеваться по моде.   Но наш внешний вид не шел ни в какое в сравнение с тем, как выглядели наши матери. Они переживали гораздо сильнее детей и были одеты с большим шиком, нежели их отпрыски. Можно было подумать, что именно они участвуют в кастинге. Макияж, платья с цветочными узорами, бусы. Не забывайте, что на дворе, все–таки, была середина семидесятых. Женщины оживленно болтали между собой, в то же время пристально наблюдая за своими чадами: не испачкались ли туфли, не помялась ли рубашка?   Нас всех сняли на камеру, а затем пригласили на сцену читать слова Зорро. Некоторые дети были напуганы до смерти, другие просто не могли понять, чего от них хотят. Нужно было видеть, как напряженно матери смотрели на своих сыновей: еще чуть–чуть и на маленьких личиках появились бы дырки от их испепеляющих взглядов. Я не знаю, кто были все те мальчишки, но, скорее всего, большинство из них, как и я, происходили из обычных рабочих семей. Для многих это, вероятно, был единственный шанс уйти от безысходности своего общественного положения и стать кем–то другим, заняться чем–то более интересным. Надо сказать, что в итоге все свелось к банальной торговле («Мадам, ваш сын красив и талантлив, но не так красив и талантлив, как вон тот»), а напряжение было просто невыносимым. Нужно понимать менталитет людей в то время и отношение присутствовавших матерей ко всему происходившему. Их ребенок являлся показателем того, насколько хорошо они исполняли свои материнские обязанности.   Был ли их сын красивым, жизнерадостным мальчиком? Умел ли он выражать свои мысли? Был ли он смышленым? Обладал ли он обаянием? Для людей, которые устроили пробы, если мальчик был не совсем идеален, в этом следовало винить их мать. Именно матери, а не их дети, в тот день сдавали экзамен.   Не знаю почему, но я не ощущал страха и ничуть не волновался. Уже в том возрасте я понимал, что ничего не могу изменить в своей внешности, и поэтому следует сосредоточиться на том, как правильно себя вести в той или иной ситуации. Так как продюсеры хотели найти на роль Зорро маленького мальчика, лучше всего, с моей точки зрения, было поступать так, как поступал юный Зорро. Однако я понятия не имел, как именно он поступал, и поэтому решил представить, что Зорро — это я. Таким образом я мог оставаться самим собой и произносить свои слова, как Паоло Ди Канио, а не как маленький Зорро.   И это сработало. Организаторам я, кажется, пришелся по душе. Мне же безумно понравилось выступать на сцене, когда ты безраздельно владеешь вниманием всех людей, находящихся в зале. Это внимание, думаю, придало мне больше уверенности в своих силах. Я сразу понял, что все прошло на «ура», и почувствовал разочарование других матерей, когда судьи начали шептаться между собой. Объявили результаты, и выяснилось, что я занял первое место. Именно я был отобран среди двух сотен мальчишек на роль Зорро в сериале на одном из общенациональных каналов. Моя актерская карьера должна была вот–вот начаться.   Но, увы, на этом она и закончилась. Из–за всех волнений и переживаний мама пропустила информацию, напечатанную на объявлении мелким шрифтом. Оказалось, что в результате кастинга, в котором я победил, просто отбирался мальчик, наиболее подходивший на роль. Окончательное же решение принимали продюсер и режиссер фильма, не присутствовавшие в зале. Тем не менее, организаторы убеждали нас, что с моим утверждением не возникнет никаких проблем. Все, что нам оставалось сделать — это еще несколько раз сфотографироваться и пару раз сняться на камеру. Они говорили, что будут счастливы устроить это для нас за скромную и разумную плату в 50 000 лир, что составляло в то время около 30 евро. Загвоздка была в том, что мама уже потратила деньги на новую одежду и на допуск к участию в отборе. Найти еще 50 000 лир было делом непростым.   «Синьора Ди Канио!» — сладким голосом пытался уговорить маму один из организаторов. «Посмотрите на этого прекрасного, талантливого мальчика. Он будет следующим Зорро! У него прекрасное будущее! Неужели вы позволите, чтобы какие–то жалкие 50 000 лир помешали ему сделать блестящую актерскую карьеру?»   Мама молчала и смотрела перед собой. Возможно, она понимала, что ее водят за нос и просто выуживают деньги. А возможно, у нее не хватало смелости попросить у моего отца требуемую сумму.   «Синьора, он скоро станет звездой!» — не унимался организатор. «Он будет работать с профессионалами. Нужно только, чтобы он прошел профессиональную кинопробу и принял участие в фотосессии. Это займет у вас лишь несколько часов, не больше. Подумайте: всего несколько часов в обмен на телевизионную карьеру!»   Мы молча вышли из студии. Держа меня за руку, мама с понурой головой побрела к автобусной остановке. Я шел, робко смотря на нее, а номер, под которым я выступал на кастинге, по–прежнему красовался на моей груди. Мы больше никогда не говорили о том, что произошло в тот день, но, думаю, уже тогда я усвоил важный урок.   Приключение с пробами на роль Зорро, на самом деле, представляло собой первый и единственный раз, когда мама пыталась реализовать свою мечту в отношении моего будущего. Только тогда и никогда больше я видел, как горели ее глаза, только тогда я чувствовал, что она ведет меня к тому, чем, по ее мнению, я должен заниматься в жизни. В телестудии она соприкоснулась с миром гламура, миром, таким непохожим на тот, в котором жила она, таким далеким и нереальным. Да, спустя годы, став профессиональным футболистом, я познал славу и популярность, но тогда, все–таки, это было нечто иное. Маме просто не оказалось места в том мире. Хотя она была всегда очень счастлива за меня и радовалась моим успехам, это было уже не то, чего она на самом деле хотела.

Когда подумаешь, что ее мечта разбилась о какие–то 50 000 лир, сущий пустяк, сердце обливается кровью. Но что тяжелее всего осознавать — эта сумма была нам вполне по силам. Если бы мы были богаты или принадлежали к среднему классу, мы бы отдали эти деньги, не задумываясь. Будь мы бедняками, мы бы тоже не волновались, потому что это было бы за пределами наших возможностей. Но 50 000 лир являлись достаточно большой суммой, чтобы пробить серьезную дыру в семейном бюджете, и в то же время достаточно маленькой, чтобы мы могли позволить себе выложить ее, если бы нам это действительно понадобилось. В этом и заключалась дилемма: потратить деньги, чтобы осуществить мечту в отношении сына Паоло, и, таким образом, лишить каких–то благ других членов семьи.   Иногда я пытаюсь представить, как сложилась бы моя жизнь, стань я актером. Мне нравится находиться на сцене или перед объективом телекамеры. Жизнь, в своих самых элементарных проявлениях, заключается в эмоциях. Подумайте: все, что вы делаете, вызывает в вас какие–то чувства, будь то ощущение счастья, удовлетворения, облегчения, гнева, все, что угодно. В наше время мы активно ищем возможности, чтобы дать выход нашим эмоциям. Мы можем вкусно поесть, почитать книгу, принять душ или заняться любовью с нашими женами или подругами. Все это вызывает в нас какие–то чувства, эмоциональную реакцию, которая может быть более или менее приятной, более или менее ярко выраженной. Актеры, фильмы и пьесы вызывают в нас эмоции. Мы можем ощущать печаль, пылать страстью, испытывать гнев, смеяться, получать удовольствие, и все это благодаря играющему для нас актеру. Отношения между актером и аудиторией — очень интересная тема. В этом плане очевидна аналогия между актером и футболистом. Когда я играю в футбол, я сам испытываю какие–то чувства, но, что так же важно, я вызываю эмоции у зрителей. Вот почему некоторые люди сравнивают футбол с оперой: он захватывает тебя, ты ощущаешь себя его частью, ты сам играешь, переживая положительные и отрицательные эмоции попеременно в зависимости от событий на поле. Это высшее проявление коллективных чувств.   Когда я на поле — я на сцене. Это не означает, что моя роль — только развлекать зрителей. Можно получить эстетическое наслаждение от дриблинга, удара или подката, и это, конечно, вызывает определенные чувства. Но я также выхожу на поле побеждать, побеждать любой ценой. И когда добиваюсь победы, у меня возникают совершенно другие ощущения. Вот почему футбол — это опера без готового сценария. Во время матча происходит обмен чистыми эмоциями между футболистами и зрителями.   Как актеры, футболисты развивают свои естественные способности за счет постоянной тренировки. Конечно, без таланта не обойтись, ведь это основа, на которой все зиждется. Если в тебе нет экспрессии, если ты не умеешь перевоплощаться, не можешь передать зрителям, что чувствует твой персонаж, ты не сможешь добиться успеха на сцене. Точно так же, как не станет успешным футболист, не умеющий контролировать мяч. Однако не стоит забывать, что без напряженной работы, без многих часов ежедневных тренировок не стоит рассчитывать на высокие результаты в какой бы то ни было сфере. Я видел, как сотни талантливых футболистов, по своим данным намного превосходивших игроков Премьер–лиги или Серии А, терпели неудачу, потому что не хотели или не могли заставить себя работать над собой. То же касается актеров.   Думаю, именно поэтому меня так привлекает сцена. Многие спортсмены становились актерами. Некоторые просто играли сами себя в кино, а другие, по настоящему достойные, усердно трудились и сумели выйти на качественно новый уровень. Возьмите, например, Вини Джонса и его достижения. Да, кто–то скажет, что роль в фильме «Lock, Stock and Two Smoking Barrels» не принесла ему такой уж большой славы, но если внимательно посмотреть эту картину, как это сделал я, можно увидеть, как тонко он изобразил своего героя, что под силу только профессиональным актерам. Благодаря этому, Джонс получил приглашение сняться в ряде других фильмов, и теперь его считают настоящим актером. Противоположность ему — Эрик Кантона. Возможно, он обладает харизмой и легко узнаваем всеми, но видели ли вы когда–нибудь фильмы с его участием? Он в них, как манекен, и не вызывает у вас совершенно никаких эмоций. Не знаю, потому ли это, что у него нет артистических данных, или он просто не нашел возможности как следует освоить актерское ремесло. Так или иначе, надеюсь, я на экране выглядел иначе.   Летом 1998‑го года, спустя двадцать один год после проб на роль Зорро, я, наконец, получил шанс сняться в кино. Парень по имени Лука Борри, молодой режиссер, желавший сделать себе имя в кинематографе, пригласил меня на главную роль в своем короткометражном фильме.   Лука прошел курс обучения у Карло Рамбалди, итальянского мастера по спецэффектам, снявшего фильм «ЕТ» («Инопланетянин») и участвовавшего в создании «Дюны». Думаю, Лука волновался, когда делал мне свое предложение: на съемки фильма требовалось две недели, а это означало, что все это время я должен был провести в Терни, на съемочной площадке. Поэтому мне было довольно нелегко согласиться, однако я очень хотел сниматься в кино и поэтому дал Луке утвердительный ответ. Вероятно, где–то в глубине души я все еще лелеял мечту стать актером.   Картина называлась «Strade Parallele» или «Параллельные дороги». Это рассказ о двух друзьях, которые постоянно друг с другом соревнуются. Несмотря на тесные отношения, они все время пытаются доказать, что лучше другого в том или ином деле. Для них нет ничего определенного. Каждый день — это очередная возможность одержать победу в соревновании. Жизнь становится битвой за первое место, соперничество не знает границ.   Кульминация наступает, когда им приходится бороться за женщину. Друзья решают, что единственным способом разрешить конфликт и определить победителя в такой ситуации будет дуэль на пистолетах. Ничто больше не сможет положить конец соперничеству, вышедшему из–под контроля. Увы, в итоге оба парня погибают. Они убивают друг друга, пытаясь выиграть свое бесконечное соревнование.   Лука выбрал меня на роль одного из товарищей. Хотя я не имел актерского опыта, я сделал все, чтобы как следует подготовиться к съемкам, и, как мне кажется, я прекрасно подходил на ту роль. Во многом моя жизнь была похожа на жизнь моего экранного героя: как и ему, мне тоже приходилось бороться, я все время находился в напряжении, неустанно искал свой шанс. Иначе и быть не могло, ведь я вырос на улицах Квартиччоло. А там, если не научишься стоять за себя, не полюбишь драться и выигрывать, далеко не уедешь.   У тебя развивается менталитет жертвы, а это, в свою очередь, приводит лишь к одному: ты становишься жертвой. Кто–то однажды сказал, что на улицах есть два типа людей: жертвы и хищники. Не знаю, так ли это. Я не хочу думать о себе, как о хищнике, но точно знаю, что я не жертва.   Мы снимались каждый день, пятнадцать дней подряд. Иногда съемочный день длился три–четыре часа, а иногда затягивался на целых семь. И все это для того, чтобы снять фильм продолжительностью в двенадцать минут.   Что меня больше всего поразило в процессе создания фильма — это необходимость повторять одни и те же сцены. Дубль следовал за дублем, пока режиссер не оставался доволен игрой актеров. В футболе, конечно, все тоже повторяется бесчисленное количество раз, ведь в этом и заключается тренировка. Но есть принципиальная разница. В футболе можно до игры практиковаться, сколько хочешь, однако на поле у тебя есть только один шанс сделать все правильно. Актеры же могут репетировать, сколько необходимо, что, надо сказать, забирает у них очень много сил. Но актеры сомневаются несколько иначе, чем футболисты. В какой–то момент они могут сказать: «Достаточно. Лучше уже не получится!» Максималистам по природе, как я, трудно с этим согласиться. Мой инстинкт заставил бы меня повторять один и тот же дубль бесконечно.   Я не волновался, когда меня снимали на камеру. Мне был интересен процесс поиска в себе эмоций для передачи их зрителю через своего персонажа. Как я уже сказал, проведя детство и юность на улицах, у меня без труда получалось раскрывать чувства своего героя, и поэтому роль давалась мне легко. Да, я действительно играл, но, по правде говоря, я давал волю своему гневу, сильным эмоциям, которые переживал с тех пор, как был еще совсем маленьким.   Наверное, самое странное, с чем я столкнулся за время работы над фильмом, произошло в его конце, когда мой персонаж и его соперник убивают друг друга на дуэли. Изображать смерть на экране было очень необычно и в некотором смысле неприятно. В конце концов, игра актера в основном заключается в том, чтобы вжиться в роль и повторять действия, которые он производит в обычной жизни, за исключением того, что ситуации в кино другие и актер смотрит на них глазами другого человека. Но смерть, конечно, это не то, что люди переживают каждый день. Ни один актер не знает лично, что это такое. Все что можно сделать — это сымитировать смерть, как я и поступил. Я вспомнил фильмы, которые видел раньше, пьесы, ситуации, когда был свидетелем боли и страданий людей, и просто представил, как что–то бесконечно мне дорогое вот–вот прекратит свое существование.   Да, это был не полнометражный голливудский фильм. Да, я не профессиональный актер. Но тогда я многому научился и получил истинное наслаждение от съемок. Еще рано говорить, подходит ли мне профессия актера или нет. Но одно я знаю наверняка: я не перестану об этом думать.

Глава 2«Король Куартиччьоло»

Для большинства итальянских детей лето — самое счастливое время года. Никакой школы, пустые улицы и бесконечные часы под лучами жаркого солнца. Можно делать все, что хочешь: гонять мячик или просто валяться на траве (ну, или как в моем случае — на асфальте). Летом, особенно в августе, итальянские города словно засыпают. Магазинчики закрываются, бизнес замирает, люди отправляются в отпуска — жизнь вокруг сбавляет скорость.   Конечно, Рим летом наводняют туристы, но они никогда не заглядывали в мой район. Нет, Куартиччьоло принадлежал только нам, «местным», а в июле и августе казалось, что детвора брала район под свой полный контроль. Взрослым все еще надо было ходить на работу, тогда как мы, выбравшись из ежедневных оков школьной рутины, были вольны делать все, что нам вздумается.   Я просыпался поздно, около 11, и брел вниз по улице к магазинчику на углу. Мы называли его «il fornaio» — «булочник». Владелец магазинчика, Эдоардо, делал мне бутерброд с моццарелла и наливал огромную колу. Потом он записывал весь заказ на наш счет. Казалось, на каждую семью у него была своя «кредитная книга» — обычная тетрадь, сродни тем, что были у нас в школе, в которую Эдоардо записывал все детские заказы, а потом в конце месяца, представлял ее родителям. Я не знаю, сохранилась ли такая практика по сей день. Сегодня, кажется, нельзя доверять никому — и никто не хочет верить тебе. Но тогда, в то время, все было проще, легче. Я и сейчас вижу, как Эдоардо аккуратно записывает мой завтрак в свою большую черную тетрадь, осторожно сжимая шариковую ручку своими грубыми пальцами.   Бутерброд и газировка в руке, я сижу на ступеньках перед входом в магазинчик и читаю Корриере Делло Спорт, римскую спортивную ежедневную газету. Каждый день — 30 широкоформатных страниц, полных новостей о Роме и Лацио. Она была нашей Библией. Многие иностранцы знают Газзетта Дело Спорт, газету на розовой бумаге, которую можно без труда встретить у продавцов прессы в Лондоне и по всей Британии. Головной офис Газзетта находится в Милане, и само издание известно во всем мире куда шире, чем Корриере, но у Корриере было главное: это была наша газета, она писала о наших клубах — Роме, Лацио и, в меньшей степени, о Наполи. И не важно, что в те годы Лацио прозябал в Серии Б, Наполи постоянно был на грани вылета, а Рома оставалась вечной «подружкой невесты», держась в тени северных Милана, Интера и Ювентуса, которые доминировали в итальянском футболе тех лет.   Корриере была римской газетой. Она давала нам то, что нам было нужно: страницы, страницы, страницы (обычно от 4 до 6 каждый день) самой детальной, порой самой заурядной, информации о Роме и Лацио. Позже, став игроком и уже на своей шкуре ощутив это тотальное внимание газет ко всем, даже самым незначительным, аспектам, я порой немного удивлялся: неужели людям действительно так важно знать, кто из игроков не забил на тренировке пенальти, сколько ускорений мы сделали вчера или даже кто из игроков приехал на тренировку в рубашке в желтую клеточку… Но для 12-летнего мальчишки, влюбленного в Лацио, все эти мелочи были настоящей сказкой, и я жадно впитывал каждый сантиметр информации.

Комментарии

Возможно, ваш комментарий – оскорбительный. Будьте вежливы и соблюдайте правила
  • По дате
  • Лучшие
  • Актуальные
  • Друзья